Гоша проснулся от странного звука, как будто чайник решил поговорить с батареей. Он потянулся, как кошка, только без грации, и посмотрел на потолок. Света не было. Не только в комнате, но и внутри него — как будто день ещё не включился.
Он надел свою шапку с медвежьими ушами: без неё у него плохо думается, а иногда и вовсе не думается.
В кухне мама сидела при свечке и грустно смотрела в открытый холодильник. Там было темно, как в поэмах про зиму.
— Света нет, — сказала она, будто это было новостью.
— Значит, будет интересный день, — ответил Гоша. — В темноте часто случаются приключения.
Мама кивнула и зажгла ещё одну свечку. В итоге на столе получился почти тортик из огоньков, только без крема.
Завтрак состоял из хлеба. Без масла, без сыра, без фантазии.
— Сегодня мы — монахи, — сказал Гоша и принялся жевать. — А монахи, между прочим, долго живут. Особенно, если не спешат.
Школа была как всегда — то есть почти бессмысленной, но обязательной, как зонтик в пустыне.
На первой паре ему сказали, что его сочинение «слишком странное».
— Ты опять сравнивал осень с толстым котом? — спросила учительница литературы.
— Да, — кивнул Гоша. — Потому что она мягкая, ленивая и всё время ложится спать.
— Это не программа.
— Это правда.
Она вздохнула, как будто несла на плечах груз всех школьных методичек мира.
На перемене Гоша пошёл в буфет и обнаружил, что булочек нет. Были сосиски, но без смысла.
— Что у вас есть с душой? — спросил он.
Буфетчица посмотрела на него с подозрением.
— Гречка.
Он взял гречку. Сел на подоконник. Ел ложкой и думал: «Если ты не можешь изменить день, можно хотя бы изменить угол зрения».
Потом была математика. Его формулы снова стерли с доски.
— Гоша, хватит пугать одноклассников.
— Но они были красивыми. Почти как поэзия. Там даже корень был — настоящий, квадратный.
— Гоша…
— Хорошо, я перепишу. Но только чтобы система почувствовала себя нужной.
После школы он пошёл на остановку, но автобус ушёл, даже не мигнув в его сторону. Гоша подумал, что автобусы, вероятно, страдают от дефицита эмпатии.
— Я бы тоже убежал, — сказал он сам себе. — Если бы везло в жизни.
Он шёл пешком. Ветер пытался стащить шапку, но она держалась.
На углу его окатило водой из лужи. Машина проехала мимо — быстро, как будто убегала от совести.
— Прекрасно, — сказал Гоша. — Теперь я — океан.
Он шлёпал ботинками и представлял, что в каждом шаге — всплеск философии.
Дома мама варила макароны. Без соли. Потому что соль осталась в магазине, а деньги — в другой жизни.
— Ты не пробовала стать поваром? — спросил Гоша. — С макаронами у тебя хорошо.
— Спасибо, но мне больше подходит роль мечтателя без графика, — отозвалась мама, привыкшая к манере общения своего сына.
Они ели молча, но вместе. Это было важно.
Вечером Гоша сел у окна. Улица была тихой, только фонари говорили что-то на своём жёлтом языке. Кошка соседей медленно пересекала двор, как будто проверяла порядок.
Он думал.
О дне. О том, что всё шло не так. И всё-таки — шло.
Он вспомнил, как однажды заблудился в библиотеке и нашёл книгу, которую никто не читал. И как она оказалась самой интересной.
— Может, и с днями так, — прошептал он. — Те, что «неудачные», просто ещё не поняты.
Он вздохнул.
Потом улыбнулся.
И лёг спать в шапке.
На всякий случай. Вдруг завтра будет ещё интереснее.
Конец.
